Увидеть — значит поверить? Гомер и осознание реальности

«О, какую запутанную паутину мы плетем, когда впервые пытаемся обмануть!» — Сэр Вальтер Скотт, «Мармион».

У римлян была поговорка: «falsus in uno, falsus in omnibus» — «лжец в одном, лжец во всем». Английское общее право придерживалось той же идеи. Если свидетель лжет об одной детали, суд может отклонить все его показания.

Однако суды — не единственное место, где мы можем наблюдать за исполнением судебных решений.

«Одиссея» полна переодеваний и обмана. Боги предстают в человеческом обличье, цари — в образе нищих, слуги оказываются благороднее аристократов, а те, кто безнаказанно попирает богов (например, женихи), в конечном итоге обречены. Гомер неоднократно заставляет свою аудиторию столкнуться с фундаментальной проблемой: вещи не всегда являются тем, чем кажутся.

Как поступает мудрый человек? Он учится приспосабливаться к обстоятельствам.

Эпический сюжет о отложенном суде не означает отказа в правосудии. Справедливость требует терпения, страданий и проницательности. Но она восторжествует, потому что боги в конечном счете справедливы.

Одиссей — яркий пример человека, которого не следует недооценивать, словно он всего лишь свидетель в суде. Он — известный обманщик и лжец.

Большинство людей знакомы с возражениями Платона против Гомера в «Республике». Для Платона способность поэзии оперировать видимостью была опасна. Он критиковал подражательную природу поэзии, которая, по его мнению, представляла свои образы на расстоянии от истины и, что хуже всего, формировала страсти без какого-либо реального знания. Лжецом является не только Одиссей, но и Гомер. Это очевидная позиция.

Однако «Республика» — не единственное высказывание Платона о Гомере. В «Малом Гиппии» Сократ и софист Гиппий спорят о том, кого Гомер хотел видеть лучшим: Ахиллеса или хитрого Одиссея. Неожиданно спор переходит к вопросу о том, лучше ли совершать зло добровольно или невольно. Сократ утверждает, что человек, подобный Одиссею, который совершает зло или лжет добровольно (зная правду и решив её опровергнуть), «лучше», чем тот, кто делает это невольно (по незнанию или слабости). Гиппий шокирован тем, что Сократ считает умышленного лжеца превосходящим остальных.

Для Платона самым важным является не сам акт обмана, а способность различать истину.

Чтобы понять это, нам нужно отбросить обман Одиссея.

Одним из главных инструментов Гомера для достижения этой цели является то, что Аристотель называет анагнорисисом — сценами узнавания, — посредством которых персонаж переходит из состояния неведения к знанию.

Сцены узнавания в «Одиссее» — это не просто ловкие драматические приёмы. Они воплощают одно из главных утверждений поэмы о мудрости: мы должны проявлять проницательность, чтобы видеть людей и вещи такими, какие они есть на самом деле.

Структура возвращения Одиссея домой подкрепляет эту идею. Когда мы впервые встречаем Одиссея в пятой книге, Калипсо (греч. kalyptein, «скрывать» или «покрывать») спрятала его от мира. Одиссей должен выйти из укрытия, прежде чем сможет начать свое возвращение. Поэтому его ностос также, в некотором смысле, является апокалипсисом, откровением. Царь, который был скрыт от мира, постепенно возвращается.

Но откровение не может произойти и не происходит мгновенно. Это мучительное путешествие.

Когда Одиссей достигает Итаки, Афина переодевает его в старого нищего. Это кажется странным сюжетным ходом, но он соответствует принципам мудрости. Возвращение инкогнито позволяет Одиссею провести разведывательную миссию, включающую в себя испытания характера.

Откровение происходит неравномерно. Оно случается с обеих сторон.

Первая важная сцена узнавания, которую я рассмотрю, связана с Телемахом. После недолгого обмана Афина возвращает Одиссею его истинный облик перед сыном. Перед ним стоит его легендарный отец. Изумлённый юноша сначала предполагает, что незнакомец не может быть Одиссеем, а должен быть богом. Он не верит своим глазам. Одиссею приходится рассказать ему невероятную правду, прежде чем он поверит ей. Принятие Телемахом этого откровения также раскрывает нечто новое о нём: его зрелость. Убедившись в истине, сирота становится сыном. Теперь он может действовать вместе со своим отцом, чтобы восстановить семью, которую он унаследует.

Узнаваемость Аргоса, заброшенного и слепого старого пса Одиссея, совершенно иная. Никакого божественного преображения не требуется. Лежа на помойке, Аргос слышит голос своего хозяина, настораживает уши, виляет хвостом и умирает. Это одна из самых трогательных сцен Гомера именно потому, что она так проста. Его хозяин вернулся домой. Верное существо умирает счастливым.

В случае с Эвриклеей неожиданное узнавание приходит к ней. Омывая ноги незнакомца, старая кормилица обнаруживает шрам, полученный Одиссеем в юности во время охоты на кабана. История его появления — болезненное воспоминание, запечатленное на его теле. Одежду можно сменить; статус можно скрыть; внешность может обмануть. Но этот памятник боли — часть его личности. Израненный юноша вернулся как легендарный герой войны.

Однако самую тяжелую сцену узнавания Гомер приберег для Пенелопы.

Пенелопа провела 20 лет в окружении ложных заявлений, обманчивой внешности и мужчин, стремящихся ею манипулировать. Она отвечала им тем же. Она не примет мужчину просто потому, что он похож на Одиссея или стреляет стрелой сквозь топоры. Она не примет сон, данный ей богами. Ее нерешительность иногда ошибочно принимают за холодность или чрезмерную подозрительность. Напротив, она свидетельствует о ее мудрости.

Ее испытание касается их супружеского ложа. У него тоже есть своя история, и она известна только ей и Одиссею.

Одиссей построил кровать на живом стволе оливкового дерева, растущего в их доме. Когда Пенелопа приказывает перенести кровать, Одиссей возражает: её нельзя перенести, не разрушив её. С ней связаны их общие воспоминания. Их брак, подобно кровати, укоренен, жив и неподвижен. Это не символ боли, а символ благословения. Он дал жизнь их сыну и наследнику, Телемаху.

Осторожность Пенелопы свидетельствует не о её скептицизме по отношению к истине, а о её верности ей. Она отвергает фальшивые проявления признания, потому что жаждет настоящего.

Наконец появляется Лаэрт, престарелый отец Одиссея. Он показывает свой шрам, но этого недостаточно. Одиссей должен показать больше. Он взывает к памяти о фруктовом саду, который отец подарил ему в детстве. Он вспоминает деревья по отдельности — 13 груш, 10 яблонь, 40 фиговых деревьев и ряды виноградных лоз. Откровение снова зависит от общей памяти. Одиссей восстанавливается не просто как царь, но как сын.

Эти осознания образуют восходящую закономерность, которая позволяет Одиссею восстановить свою истинную личность. Телемах узнает отца, который необходим ему, чтобы стать мужчиной. Аргос узнает господина, которого он обожает. Эвриклея узнает тело, которое она когда-то кормила грудью в младенчестве, по его шраму. Пенелопа узнает своего мужа по тайне их брака. Лаэрт узнает своего сына по воспоминаниям о культурном наследии.

Истина приходит постепенно.

И это постепенное раскрытие личности подготавливает почву для заключительного акта поэмы. Как только Одиссей предстанет перед нами, настанет время суда. Нищий, которого женихи негостеприимно высмеяли, — это царь, чью честь они осквернили. Они приняли отложенный суд за отказ в правосудии. Боги, с Одиссеем в качестве избранного орудия правосудия, исправят их.

Возвращение Одиссея, таким образом, носит апокалиптический характер в самом полном смысле этого слова. За откровением следует суд.

Главный вопрос, пронизывающий «Одиссею», заключается не просто в том, вернется ли Одиссей домой, а в том, будут ли его домочадцы достаточно верны, чтобы принять его. Тот факт, что они это делают, показывает, что домочадцы мудреца отличаются тем же самым.

Таким образом, путешествие Одиссея домой — это также путешествие от видимости к реальности, от сокрытия к откровению и, в конечном итоге, от неведения к осуждению.

Более подробное обсуждение «Одиссеи» вы найдете на моем канале YouTube . Если вы хотите получить бесплатную копию моего «Визуального путеводителя по „Одиссее“ Гомера», нажмите здесь .