Симон Шноль: советский учёный, доказавший, что случайностей не существует. Часть 1 (видео)

Симон Элевич Шноль – один из самых загадочных учёных ХХ века. Биофизик, профессор МГУ, говоривший открыто своим студентам, которые его боготворили за доброту, ум и честность, что случайности не существует, доказав это экспериментально. Его многолетние исследования, считавшиеся коллегами пустой тратой времени, доказали непосредственную и предельно точную связь между Космосом, Землёй и всеми живыми процессами, полностью опровергали дарвиновскую установку о случайности и спонтанности.
Кропотливые исследования учёного высмеивали коллеги, обвиняя в мистике, но с должности лектора не уволили, не посадили, и даже позволили ему проводить свои «бесполезные» подсчёты погрешностей у флуктуаций. И только спустя сорок с лишним лет, после развала СССР, Шноль станет символом безукоризненного поиска истины и бескомпромиссного мужества противостояния жестокой системе построения коммунизма, при этом, не борясь с ней, а проявляя огромное терпение.

В интервью «В защиту разума», журналу Наука и жизнь, в 2007 году профессор скажет:

«Дарвин построил теорию, где случайность играет роль Бога. Это заменитель веры для материалистов».

В интервью для Русского журнала в 2005 году он скажет:

«Случайная мутация — это разрушение, а не созидание. В результате разрушения можно потерять, но нельзя создать орган зрения, слуха или мысль. Поверить, что из случайностей рождается совершенство, — это форма мистики, замаскированная под науку».

В лекции в Московском университете в 2009 году:

«Я вижу в природе не случайность, а порядок. Эволюция идёт не куда попало, а в определённую сторону. Есть тенденция к усложнению, к появлению сознания, к красоте. Дарвинизм этого не объясняет, он просто отрицает смысл».

Из книги Флуктуации. Космофизические факторы случайных процессов, 2010 год:

«Все процессы на Земле — биологические, физические, химические — синхронизированы с космическими ритмами. Мы не отдельны от Вселенной, мы — её часть. Поэтому искать источник жизни только в случайных реакциях на ранней Земле — бессмысленно».

Симон Шноль родился 21 марта 1930 года в интеллигентной семье лингвиста и философа Элли Шноля и психолога Фаины Юдович. Элли Гершевич свободно говорил на 12-и языках, занимался исследованиями языка, зарабатывал приличные деньги по тем временам – 250 рублей, которых хватало на съём трёхкомнатной квартиры, еду, одежду для детей, покупку книг. Мать работала в институте, где изучала детскую речь. Дома пахло свежеиспечённым хлебом и бумагой, дети росли в атмосфере, пропитанной интеллектуальным любопытством.

Счастье длилось недолго. 1933 год. По Украине пронёсся смерч голодомора, унёсший миллионы жизней. В Москве тоже стало голодно, хлеб давали по карточкам. Началась большая охота на интеллигенцию. Сталин зачищал ряды, убирал тех, кто мог думать самостоятельно.

Элли Гершевича Шноля арестовали в 33-ем по стандартному обвинению – антисоветская агитация и шпионаж. Фаина Яковлевна осталась одна с четырьмя детьми с клеймом жены врага народа. На следующий день после ареста мужа была уволена из института, квартиру отобрали через месяц, дали крошечную комнату в коммуналке на окраине города, работу найти не могла, продавала всё, что могла продать.

В 1937-ом Элли Гершевича Шноля неожиданно освободили, сломленного, с кашлем, седого и молчаливого. Он вздрагивал от стука в дверь, боялся собственной тени и почти не разговаривал с детьми. Работы найти не мог, перебивался редкими переводами за гроши. Мать родила ещё одного мальчика, мыла полы в школе за тридцать рублей в месяц, стирала бельё соседям. Через два года отец умер от туберкулёза дома. Восьмилетний Симон стоял у гроба отца и не плакал, слёзы кончились раньше. Вдова и сироты врага народа, казалось, были обречены.

В 41-ом началась война. Началась паническая эвакуация. Семью Шноля тоже погрузили в товарный вагон и отправили неизвестно куда. В дороге перелопатило всех. Детей отправляли в детские дома, женщин на заводы, документы терялись, перемалывались судьбы миллионов. Сестра и один из братьев Симона не пережили войну.

В 14 лет Симон попал в детский дом, где научился не жаловаться, работать и молчать. Работал на опасной работе электромонтёром, и пас коров, спасших его от голода. Тогда же принял решение – стать учёным, пойти по стопам отца, иначе смысла в жизни нет. По вечерам, когда другие дети от усталости валились спать, он доставал старые зачитанные книги по математике, физике, биологии, химии, выменянные на паёк, и читал их при свете коптилки пока не слипались глаза. В пятнадцать лет, на удивление педагогов средней школы номер 50 Фрунзенского района Москвы, Симон сдал экстерном все экзамены за девятый класс и поступил в десятый. В 45-м прекратилась война.

Десятый класс Симон окончил на четвёрки и пятёрки. Теперь предстояло поступление в Университет. Шансов мало, три весомых минуса: сын врага народа, детдомовец, еврей. Но один весомый плюс – старший брат Эммануэль уже учится в Московском университете на мехмате три года. Поступил туда в пятнадцать лет, в 43-ем, сам приехал с Алтая в Москву и поступил.

Все вступительные экзамены на биологический факультет МГУ Симон сдал на отлично. Комиссии не к чему было придраться, а лишь удивляться, откуда у детдомовского подростка такие глубокие знания по всем предметам?

Беседа с Симоном Элевичем Шнолем об истории трансформации биофака МГУ была записана в октябре 1991 года, длительность её – два часа. Там профессор подробно рассказывает о первых послевоенных годах жизни университета, который стал его родной обителью, самой замечательной, по началу…

Когда Шноль поступил на биофак, деканом там был рабфаковец, то есть почти ничему не учившийся, но с замечательными душевными качествами человек по фамилии Юдинцев. Неотёсанный декан с почтением и восторгом относился к учёному миру и, на удивление, был принят многими из дореволюционной профессуры факультета. С ним дружили, пили чай и не только.

Первый сезон после войны. Среди поступивших — фронтовики. Преподаватели ужасно волновались, входя в аудиторию. Симон Элевич говорит:

«Надо же, представить в 42-м, 43-м, 44-м, что настанет день, когда войдешь в мирную аудиторию и будут сидеть веселые люди, так сказать, гогочущие, это совершенно… я потом это понимал. Но это длилось недолго. Такой стиль лекций и такой стиль общения студентов и преподавателей длился года два, я думаю, всего, до 49-го года, в сущности, 48-й уже, на других факультетах тоже, это всё загнулось к 48-му …»

Можете себе представить лекции по зоологии беспозвоночных, — рассказывает Шноль, — когда в конце курса овации устраивают лектору, осыпают его цветами — а это Лев Александрович Зенкевич, потом академик, грандиозный дядя, друг Сукачева и Вернадского, стоит в слезах и говорит, что он никогда не думал, что он может так читать лекции, как он читал в этом году, и, наверное, никогда больше этого не будет, и он очень жалеет, что этот год кончился.

И так было с другими. Все студенты биофака, особенно старшекурсники, говорили про Сабинина. Говорили: «беги быстрей слушать Сабинина». Дмитрий Анатольевич был символом университета тех лет. Он не писал научных трудов, а мог написать множество, он все свои колоссальные силы жертвовал на каждой лекции, которая превращалась в научное творчество, где самые важные и свежие идеи высказываются, захватывают каждого и щедро дарятся всем слушателям. Сабинина – физиолога растений – приходили слушать математики, физики, историки, юристы.

Симон Элевич говорит о лекциях Сабинина:

«Почему надо было только услышать, увидеть человека? Потому что там была высшего уровня риторика: не вульгарно риторические тропы, фигуры и прочее, а такое движение мысли и такие удивительные интонации по ходу дела, что всем было, кто слушал, художественное впечатление, ясно было, что это очень важно».

Лев Иванович Курсанов – опора кафедры, «зоолог-следопыт, зоолог-натуралист, зоолог, который по тому, как обгрызана шишка, не просто скажет, что это белка обгрызла — это всякий должен студент знать, но скажет, что эта белка довольно старая, скорее всего на третьем сезоне детей, наверное, дети у нее в дупле остались» — рассказывает Симон Элевеч.

Нагрянул день. Это было 4 ноября 1947 года. С того момента началось резкое изменение всей жизни университета. Но студенты к этому не были готовы и поначалу никто ничего не понял и восприняли всё восторженно и весело. В этот день вышла статья на две полосы в «Литературной Газете» под авторством Т. Д. Лысенко, но писал её И.И.Презент, потому что Лысенко лыком не вязал, а статья была написана журналистски блестяще. Статья начиналась так: «Заяц зайца не ест». Точка. Пауза. С новой строки: «Волк волка не ест». Пауза. С новой строки: «Волк зайца ест». Симон Элевич рассказывает:

«Всякий, кто прочтет эту фигуру, сразу скажет, что это в самом деле так. И отсюда возникает: что же, есть люди, которые думают, что заяц волка ест? И дальше колоссальная статья, громящая современную биологию. Она вызвала полное одобрение народа советского. Все поняли, что вот, действительно…».

Студенты и профессора биофака смеялись над этой статьёй дня два и решили, что надо устроить диспут и показать этим невежественным Лысенко и прочим, чего они на самом деле стоят. Дискуссия состоялась, но очень странная.

Симон Шноль, который родился в 30-ом году, хоть и пережил репрессию отца и его тяжёлую раннюю смерть в 37-ом, хоть и получил клеймо «сын врага народа», но всё же был ещё ребёнком, чтобы осознать суть коварства, которое Лысенко и его идеолог Презент свершили в конце 30-х, загубив многих выдающихся учёных занимающихся экспериментальной биологией и развитием генетики, среди них Николая Ивановича Вавилова. А губили талантливых людей навешиванием ярлыков. Нужно было этот ярлык по-коммунистически помпезно сфабриковать, то есть, оболгать таким образом, чтобы большинство убедилось в несомненности решающей силы только всевидящей и вездесущей компартии, которая знает, кого бичует, а кому открывает зелёный свет. Компартия через Лысенко и Презента не открыла зелёный свет даже дарвинистам.

Симон Шноль и его сокурсники, опьянённые атмосферой свободного научного творчества в первые послевоенные годы учёбы в университете, отнеслись к странной дискуссии по-спортивному, как к дуэли, турниру – кто кого переспорит, не подозревая к каким трагическим последствиям вскоре этот диспут приведёт.

А диспут, меньше, чем через год привёл к сессии ВАСХНИЛ (Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук имени Ленина), последствия которой для советской биологии были неисчислимы. Уволен декан Юдинцев, завкафедрой дарвинизма Шмальгаузен тоже уволен, уволен самый значительный авторитет кафедры биологии Сабинин, который через два года покончит с собой, и покалечены судьбы большинства учёных биологов, преподавателей факультета. Деканом назначили И.И.Презента. Таким образом был разрушен биофак МГУ.

Продолжение следует …